1 / 2
Сергей Чекмарёв - москвич, выпускник института, был направлен зоотехником в Башкортостан. Ему предложили работать в Уфе, однако он поехал работать в совхоз «Таналыкский» Хайбуллинского района, а затем работал старшим зоотехником совхоза «Иняк» Зианчуринского района. Писал стихи. Был полон надежды.
В начале мае1933 года он переправлялся через реку Сурень, но весенняя ледяная вода унесла его. Выбраться было невозможно. Он прожил всего 23 года...
Житель села Ибраево, где жил Сергей Чекмарев, сложил его личные вещи, многоисписанных бумаг. Хозяин дома не умел читать. Эти вещи пролежали в доме до 55-х годов. Когда хозяин дома умер, новые собственники нашли вещи и стихи. Найдя в бумагах адрес родственников Сергея Чекмарёва, они отправили им стихи посылкой. Эти стихи были переданы в газеты и журналы. В 1956 году их опубликовал «Новый мир», в 1957-м вышла книга «Стихи, письма, дневники». В 1963 году башкирский писатель и драматург Азат Абдуллин написал пьесу «Не забывай меня, солнце!», посвящённую жизни поэта Сергея Чекмарева.
В Башкортостане его именем названы улицы в Уфе, Баймаке, Салавате. Установлен памятник в селе Исянгулово Зианчуринского района и бюст в селе Подольск Хайбуллинского района. Сегодня его именем названы улицы в Уфе, Баймаке, Салавате. В Исянгулово стоит памятник, в Подольске - бюст.
Депутат Госдумы России, председатель РОО по повышению роли отцовства «Совет мужчин» Башкортостана Зариф Байгускаров, который не раз бывал в этих местах, говорит: «Яркие, наполненные чувством стихи Сергея Чекмарева написаны в период работы в Хайбуллинском и Зианчуринском районах. Парень из Москвы полюбил башкирскую глубинку. Об этом он пишет в своих стихах. Пишет и о спокойной жизни в Москве, где осталась его любимая девушка. Я был на месте гибели поэта, смотрел на реку Сурень, унесшего его. На этом месте сейчас мост».
Сергей Чекмарев
РАЗМЫШЛЕНИЕ НА СТАНЦИИ КАРТАЛЫ
Размышление на станции Карталы
И вот я, поэт, почитатель Фета, Вхожу на станцию Карталы, Раскрываю двери буфета, Молча оглядываю столы.
Ночь. Ползут потихоньку стрелки. Часы говорят: «Ску-чай, ску-чай». Тихо позванивают тарелки, И лениво дымится чай.
Что же! Чай густой и горячий. Лэкин карманда акса юк! В переводе на русский это значит, Что деньгам приходит каюк.
Куда ни взглянешь - одно и то же: Сидят пассажиры с лицами сов. Но что же делать? Делать что же?... Как убить восемнадцать часов?
И вот я вытаскиваю бумагу, Я карандаш в руках верчу, Подобно египетскому магу, Знаки таинственные черчу.
Чем сидеть, уподобясь полену, Или по залу в тоске бродить, Может быть, огненную поэму Мне удастся сейчас родить.
Вон гражданка сидит с корзиной - Из-под шапки русая прядь, - Я назову её, скажем, Зиной И заставлю любить и страдать.
Да, страдать, на акацию глядя, Довольно душистую к тому ж... А вон тот свирепый усатый дядя И будет её злополучный муж.
Вы поглядите, как он уселся! Разве в лице его виден ум? Он не поймёт её пылкого сердца, Её благородной... Но что за шум?
Что случилось? Люди свирепо Хватают корзины и бегут, Потом зажигается много света, Потом раздаётся какой-то гуд.
И вот, промчав сквозь овраги и горы, Разгоняя ночей тоску, Останавливается скорый - Из Магнитогорска в Москву.
Чтоб описать, как народ садится, Как напирает и мнёт бока, Конечно, перо моё не годится, Да и талант маловат пока.
Мне ведь не холодно и не больно, Они уезжают, ну и пусть! Отчего же в душе невольно Начинает сгущаться грусть?
Поезд стоит усталый, рыжий, Напоминающий лису. Я подхожу к нему поближе, Прямо к самому колесу.
Я говорю ему: — Как здоровье? Здравствуй, товарищ паровоз!! Я заплатил бы своею кровью, Сколько следует за провоз.
Я говорю ему: — Послушай И пойми, товарищ состав! У меня болят от мороза уши, Ноет от холода каждый сустав.
Послушай, друг, мне уже надоело Ездить по степи вперёд-назад, Чтобы мне вьюга щёки ела, Ветер выхлёстывал глаза.
Жить зимою и летом в стаде, За каждую тёлку отвечать. В конце концов, всего не наладить, Всех буранов не перекричать.
Мне глаза залепила вьюга, Мне надоело жить в грязи. И, как товарища, как друга Я прошу тебя: отвези!
Ты отвези меня в ту столицу, О которой весь мир говорит, Где электричеством жизнь струится, Сотнями тысяч огней горит.
Возьми с собой, и в эту субботу Меня уже встретит московский перрон. И разве я не найду работу Где-нибудь в тресте скрипеть пером?
Я не вставал бы утром рано, Я прочитал бы книжек тьму, А вечером шёл бы в зал с экраном, В его волшебную полутьму.
Я в волейбол играл бы летом И только бы песни пел, как чиж… Что ты скажешь, состав, на это? Неужели ты промолчишь?
Что? Распахиваешь ты двери? Но, товарищ, ведь я шучу! Я уехать с тобой не намерен, Я уехать с тобой не хочу.
Я знаю: я нужен степи до зарезу, Здесь идут пятилетки года. И если в поезд сейчас я залезу, Что же будет со степью тогда?
Но нет, пожалуй, это неверно, Я, пожалуй, немного лгу. Она без меня проживёт, наверно, — Это я без неё не могу
У меня никогда не хватит духу — Ни сердце, ни совесть мне не велят Покинуть степи, гурты, Гнедуху И голубые глаза телят.
Ну так что же! Ведь мы не на юге. Холод, злися! Буран, крути! Всё равно сквозь завесу вьюги Я разгляжу свои пути.
